11. ВЫСТРЕЛ АВРОРЫ

Квас квасом, а надо и честь знать. Квас без присадки — что ероплан без посадки. Сколько бы ни травил Горький баек про историческую родину многострадального Дюринга — Зимбабве, — в голове от этого не прибавится. Байки Достоевского в этом плане куда приятнее было слушать... И хоть, к примеру, Есенину от его баек ничего не перепало, да тут, к всеобщей досаде, Клемент Ворошилов на бричке проезжал да и забрал Есенина на облучок, и казино пообещав ему, и бульон из ершей и дьябли с пармезоном, и покои некоей мадам Елизаветы, и ещё чего-то несусветного. Понятно, народ разнервничался. Ленин принялся по радиотелефону Смольный вызванивать, а между делом нас утешает: “Вообще-то, — говорит, — по-хорошему, пить надо завязывать. Но, — воздевает палец в небо, и видно, как его ленинская мысль работает, — мастерство не пропьёшь. Сейчас в кабак пойдём. В “Аврору”. Пора кончать с этим самодержавием”.

Однако, здесь мнения разделились. Лично я меньшевистскую позицию занял и сказал, что лучше по старинке посунусь сразу к 53-му. Обиженному Дюрингу идея “Авроры” была, судя по всему,симпатична, но волевым решением он возвысился над ней, обложил нас всех и в первую голову — Ленина — матюками и посунулся со своим письменным столом искать историческую родину Зимбабве. А Пушкин — так тот вообще. Плюнул на всё и пошёл стреляться с Дантесом.

Понятно, что подавляющее большинство, попёрлось в “Аврору”. И совершенно зря. Кабак, как оказалось, был заказан батькой Махно под кислотную вечеринку. Пьют, естественно, гуляют. Гопака пляшут. Кислую капусту жрут. Тёлки крутые, лимузины у парадного, в дверях немец швейцарит и с вожделеющими по глухонемецки разговаривает — ближе метра не подойдёшь.

Ленин нашего брата пересчитал — полтора инвалида всего (меня-то с ними не было). И порешил так: шаг вперёд уже как бы был — пора два шага назад делать. А Чапаев с Котовским уже на керогазе — никаких тормозов нет! “Пойдём, — говорят, — Достоевского искать. Вишь, вон, лимузин чёрный?”

Швейцара за подмышки и — внутрь. А навстречу — сам батька Махно в малиновом френче. Понятно: шум, гам, тёлки мычат, челюсти лязгают... Тут, откуда ни возьмись, лейтенант Шмидт. Пушку достаёт и — по фаре!

...Фара-то была — киловатт на пять. Так долбанула, что эхо по сей день где-то гуляет. Стёкла — вдребезги, пламя — под потолок, тёлки — в унисон с сиренами. Полный термидор, короче.

Ильич на всё это с броневика своего взглядом положил, пяточку Горькому тормознул, да и изрёк, ухмыльнувшись:

— Логично.

— Что логично, Ильич? — удивился Горький, как дитя.

— Что логично? — повторил вождь мирового пролетариата, — Как бы это тебе объяснить... Вон видишь тот забор? — тут он простёр по-над Родиной руку с кепкой, и каждое последующее его слово отозвалось в сердцах трудящихся. — Забор, говорю, видишь?.. Вот так и человек... Рождается... Живёт... Ну и так далее...

Тут Ильич крепко зажмурился, широко зевнул и стряхнул с переносицы слепня.

— Так о чём это я?.. Посунулись-ка и мы к 53-му. Пока фараонов не понаехало, — мудро заключил он.