10. РЕВОЛЮЦИЯ ДОЛЖНА УМЕТЬ

Идём поутряни.

Остановка троллейбусная; напротив — бочка с квасом. Достоевский у бочки — пену с банки сдувает. И выражение лица у него такое загадочное, будто не квас у него в банке, а нечто целебное. Можно подумать: гонорар получил и в драгоценную жидкость конвертирует. Нас увидел — засуетился, очередь локтями растолкал и от щедрот своих по две банки на рыло берёт, угощает, значит. Сам счастливый — аж противно. При этом на лимузин кивает, поодаль стоящий; в лимузине — Лилька Бриг с биноклем, телодвижения наши отслеживает. А мы — что. Мы — ничего. Мы квас пьём.

Мы берём от щедрот Достоевского по две банки на рыло и к забору отваливаем, за которым Есенин коня к берёзе привязывает; напевает: “Клён ты мой опавший, клён осиротелый…” Забор из прутьев металлических, декоративный такой — от горожан, значит, чтоб зоосад не затаптывали.

— Эх! — говорит Достоевский,чтоб Есенин слышал: — Хорошо б пивка для рывка!

— Хорошо, — соглашаемся.

— Ну и кваску ничего — разогнать тоску. — улыбается Достоевский и... тут мы замечаем, что у него фугас в рукаве вожделенного калибра торчит!

— Очень даже ничего, — поддерживаем, бодрея.

Оно, ведь, и в самом деле ничего, потому как головы у всех больные; ситным квасом их не поправишь, хоть в деле утоления жажды квас — не последняя позиция; а уж ежели спиртовым содержанием его усугублять — так это дело верное. И хоть Лилька Бриг за Достоевским в бинокль сечёт, да только, окромя жестикуляции цирковой, якобы прозе сопутствующей, придраться не к чему. Квас мы пьём.

Есенин тем временем коня привязал и к нам с той стороны забора подваливает, глазами лирический. Смотрит, как у нас кадыки двигаются, и свой тренирует, только вхолостую. Нам оттого неловко делается. А Достоевский, гад, будто не понимает, чего Есенину надо. Издевается. Тогда Есенин и говорит:

— Мужики, кажется, дождь начинается, — это он, конечно, сильно сказал, потому как небо над нами голубое и лишь облачка редкие и одно прямо над нами.

— Кваску хочешь? — спрашивает Достоевский в лоб, подсыпая себе в банку отравы из рукава.

Есенин — нет, чтоб сказать “хочу” — говорит:

— Облако. Вот это, которое прямо над нами. Вот смотрите, его сейчас не станет.

Горький поясняет окружающим:

— Есенин — он экстрасенс. Облако — это херня. Есенин может запросто пустую бутылку о свой лоб расквасить — и не моргнёт даже!

— Не моргает, говоришь? — переспрашивает Достоевский и смотрит на Есенина, как на облигацию трёхпроцентного займа; а нам ещё по две банки на рыло берёт. — Тоску разогнать, — поясняет. А в рукаве у него уже новый патрон откуда-то взялся. Сущий Дэвид Коперфилд!

Пьём. Чего ж не пить. Пьём и чувствуем: несправедливость в обществе зреет. Пушкин хотел было свою банку Есенину сунуть, помялся, помялся, да не решился. Маркс с Энгельсом Достоевского за рукав дёргают: — Ты чё, Достоевский! Это же Есенин! Это же душа народа! Зачем Гошу обижаешь?

А Есенин руками машет вовсю, пассы делает, по лбу пот струится, глаза из орбит повылезали. Ну и тут бомж какой-то подваливает — не узнать, кто такой — в синеву законспирирован и в гриме. Достоевский, понятно, сразу на него:

— Кто ты такой? Кто такой? Как фамилия?

Бомж нижнее веко оттягивает, зрачок залитый кровью демонстрирует, говорит:

— Из эмиграции вернулся. Пора революцию делать.

— Ленин, что ли? — не верит Достоевский, — А чего тебя не узнать?

— Конспирация.

— Это его Надежда Константиновна обработала за вчерашнее, — поясняет кто-то.

— Историческая правда в другом, — гласит Ленин, — Поясняю. Вчера у меня была встреча с немецкой делегацией. И один Робентроп решил отнять у меня портфель с планом ГОЭЛРО. Не отдал. А ты, как я подозреваю, кваском меня угостить хочешь? А, Достоевский? — и на волшебный рукав смотрит.

— Блин! — негодует Достоевский, — Этот тут руками машет, облака гоняет; ты тут ещё!.. — и кукиш нам всем показывает — вот, мол, вам всем! Шиш получишь! И вы шиш получите, — в нашу сторону кивает. Это в нём мракобесие мелкобуржуазное заговорило. Потом кошелёк достаёт и тётке, что у бочки сидела, в бюстгальтер засовывает. Кричит при этом:

— Бабе — цветы, дитям — мороженое! Я угощаю! — А в нашу сторону шипит: — А вы, козлы, шиш получите. — И вдруг замер... Увидел нечто.

— И я тоже шиш получу? — это Лиля не выдержала в своём лимузине следствием заниматься и на локте Достоевского виснет, губки по-детски надувает (очень здорово это у неё получается). — Ну, папочка! Ответь: я тоже шиш получу?

— Сейчас получишь, мамочка! — успокаивает её Достоевский, в сторону отодвигая, чтоб смотреть не мешала. А увидел он, как из задней двери только что остановившегося троллейбуса — мы глазам своим не верим! — щемится Дюринг со своим письменным столом, историческую родину ищет! Мы, было, руками замахали, а Лилька, как Дюринга увидала, так сразу и подлость замыслила.

— Тихо, — говорит, — мужики. Сейчас уссытесь.

Кепку с Ильича сняла, себе на глаза по рабоче-крестьянски надвинула, ручонки закасала и — к троллейбусу. Мы думали — помочь хочет, а она за вожжи хватается и токосъёмники от проводов оттягивает. Тут же вывалившегося из двери Дюринга за локоть тормозит и, кося под водителя троллейбуса, очень вежливой хрипотцой просит:

— Э! Ты! Со столом! Подержи, пока я в кабину за отвёрткой схожу.

Дюринг, как дурак, за постромки взялся, стол рядом на асфальт поставил; нас не замечает совсем. А Лилька вокруг троллейбуса оббежала и — к нам.

— А? — восхищается Ильич, возвращая на место кепку, — Каков он, революционный поворот истории!

— Да, — признаёт Достоевский и Лилькой своей любуется: — Вот сейчас, — говорит, — получишь.

— Сейчас получит Дюринг, — успокаивает его Лиля. И мы все обращаемся в ожидание, все смотрим на Дюринга, а тот, как дурак, вожжи держит и не подозревает ни о чём.

Тут Есенин из-за забора:

— Всё. Нету облака.

Смотрим: и впрямь нет облака над нами. Все остальные облака на месте, а над нами — ничего! И ведь безветрие полное! Ни листочек не шелохнётся! Но только нам не до Есенина совсем, потому как в атмосфере уже рыхлыми драчонами запахло: водитель троллейбуса со всем остальным пассажирским народом начинают Дюрингу антидюринга выписывать — великолепнейшее зрелище! Особенно — ежели созерцать его по-над белым гребнем, клубящимся по-над… которой уже по счету банкой целебного кваса… Достоевский на радостях про бдительность напрочь забыл, наливать из рукава в открытую начал. Вот тут его Лилька и накрыла. Наручники на руки и — в черный лимузин. Только мы их и видели.