2. ИЗ ИСКРЫ ВОЗГОРИТСЯ ПЛАМЯ
Да восторжествует историческая справедливость!
Вот, к примеру, Маяковский, редактор местного бюллетня. Обыкновенно он весь в работе, некогда ему взгляд на сотрудников поднять; сидит, в монитор пялится, москвошвеек фотошопит. А давеча поднимает свой взор утомленный — перед ним Айседора Дункан красоты неописуемой; тоже перед монитором сидит; губу нижнюю прикусила, то одним плечом вперёд поведёт, то другим... Маяковский осмотрелся — никого в редакции, окромя них; время на часах — далеко заполночь. Шевельнулось что-то у великого пролетарского поэта в области аппендикса. Пощупал — ёжик.
Айседора огромными ресницами хлопает, глаза невинные такие — в хрустальный глаз монитора “Goldstar” пялится; педикюрами своими колдовскими при этом кнопки клавиатурные перебирает, падающими цветными кубиками манипулирует.
Маяковский ёжика из штанов вытащил, в форточку выбросил и заходил по редакции из угла в угол. И вдруг заговорил человеческим голосом:
— Э...
Хм...
Дорогая...
Я ведь
тоже
живой человек,
а не облако
в штанах.
Эти твои
ёжики,
кролики...
пираньи
в чашках
с кофе...
петарды
на клавиатуре
и прочие
гигиенические
взрывпакеты...
Думаешь,
не понимаю?
Айседора пронзительно щёлкнула коленкой и откинула со лба бровь. И Маяковский не выдержал этого взгляда.
— Ладно, — сказал он. — Давай свою фотографию, отфотошопю. В следующем номере бюллетня будет на обложке.
— Дурак, — бесцветно сказала Айседора и нажала кнопку “Enter”. Раздался взрыв, другой, третий... посыпались искры из розеток, вспыхнули и завертелись бенгальские огни на вентиляторах, затрещали хлопушки, зашипели и заметались, рикошетя о стены, шаровые молнии, взлетела к потолку гирлянда надутых презервативов... Едва всё стихло, дверь редакции отворилась и в её проёме образовалась лучезарная физиономия Дюринга, коего по великому блату три дня как начальником пожарной охраны устроили.
— Чего это у вас тут искрит? — поинтересовался он с неподдельным интересом. — уж не Аврора ли палит? — С этими словами он ощетинил брови, придал лицу деспотический оттенок и, подняв левый указательный палец правой руки, грозно поковырял им в небо. — Смотрите мне! Из искры возгорится пламя!
Произнеся сие, Дюринг просунулся в дверь, придирчиво осмотрел электропроводку, затем извлёк из заднего кармана жилета смятую самокрутку и, прикурив от занявшегося стола, отчеканил с металлом в голосе:
— С огнём не шути, сгореть можно; с огнём обращайся страшно осторожно!
После чего с достоинством удалился.
— Ну что? Вот так и будем смотреть друг на друга? — всхлипнула Айседора и хлопнула крыльями; воздух тотчас наполнился хрустальным перезвоном осыпающихся с крыл осколков разбитого монитора. Что и взбесило Маяковского:
— О! Айседора! — взревел певец революции. —
О! Дочь дочери Пе!
Дочь дочери дочери Пе!
Фы лилия глаз моих!
Ухо волос моих!
Трр чернильница щёк моих!.. — на этих словах лицо Маяковского деформировала гримаса признания революции. Он остервенело откусил себе ноготь и в сердцах сплюнул:
— Тьфу,
ядрить твою индустриализацию!
Волком бы выгрыз!.. — тут поэт на мгновенье стушевался; он не любил цитировать других, а себя не помнил. Так и не вспомнив себя, зловещим Айсбергом он навис над Айседорой и, взглянув на неё искоса, низко голову наклоня, заговорил экспромтом:
— Стыдно!
Какая пошлость!
Какое мещанство!
Какая нечеловеческая музыка!
Какая глыба!
Какая гадость эта ваша заливная рыба!
В то время, когда русский пролетариат, изнемогая, строит новые горизонты, Вы, Айседора Сидоровна, склоняете лучшего и талантливейшего поэта нашей эпохи к декадентским проблемам пола!
Сущая Лиля Брик,
право дело!
Клары Цеткин
на Вас нет!..
Гневный монолог акына серпа и молота был прерван вторым пришествием Дюринга:
— Тепло у Вас тут, — поводя носом в поисках огонька, заметил он как бы между прочим. — Цигарка у меня погасла, — пояснил. Потом вздохнул обречённо:
— Нет во мне уместного досуга... — и, задумчивый, придавил носком кеда мышь, отброшенную с редакторского стола к двери недавним фейерверком.
— Так это... — тут Дюринг вскинул голову, — Я вот о чём подумал... Ночь всё-таки. Вы не спите, у меня бессонница, хоть я и на службе... А не написать ли нам “Антидюринга”? А? — и глаза его засияли ветхой надеждой.
— Вот! — взвизгнула Айседора и, почти счастливая, послала Дюрингу воздушный поцелуй в рот. — А этот, — она указала босой ногой на айсберг Маяковского, — так вот он!.. Он пудрит мне мозги своим революционным футуризмом с послеобеда! А у меня с утра трубы горят! — в помещении редакции было действительно не продохнуть от дыма. — Ведь видела, — обратила она полный презрения лик к опешившему Маяковскому, — Видела: пузырь из “Ноутбука” доставал! Только не видела, куда спрятал.
Услыхав про пузырь, Дюринг подобрел лицом и проникновенно запричитал:
— Слышь, Серёга... Не жмись. Доставай давай из широких штанин...
Оскорбленный в лучших своих чувствах, поэт революции обволок Айседору паталогоанатомическим взглядом, и понял: как он в ней ошибался!.. После чего медленно и скорбно вывернул из патрона люстры и поставил на продолжающий заниматься стол запотевший флянец “Осеннего”. И, уже окончательно забыв себя, извлёк из дисковода d: белую фарфоровую тарелку с маринованными топинамбурами, а потом, отчаявшись вконец, действительно извлёк из широких штанин полтора килограмма мелко нарезанных солёных огурцов.
Пока Айседора сервировала стол, за окном редакции с лёгким шелестом пролетел Давид Григорьевич Бурлюк, гулко гупнулся в лопухи, немедленно вскочил, поправил в подмышке хрустальный глаз монитора “Goldstar” и посунулся к 53-му.
| 
