Глава L. СВЕТ В КОНЦЕ ТОННЕЛЯ
А меня несёт говно. Я настиг-таки свой сарафан, облачился в него и решил, что больше нет никакого смысла махать руками, грести то есть. Так и опустился на самое дно белым лебедем, думал - в народ попаду, нет - дерьмо кругом непроглядное. Долго волочат потоки степенные тело моё безвольное, пока не обрушиваются, наконец, вместе со мной в огромный бассейн, изумрудным туманом клубящийся, настолько огромный, что немыслимо и представить. Плавно опускаюсь я в темень изумрудную, на самое дно бассейна - это я, как бы, со стороны себя вижу - опускаюсь прямо на стол - то ли операционный, то ли обеденный, то ли ещё какой - не поймешь. Лежу. То ли миг проходит, то ли вечность. Мрак вокруг непроглядный. Прислушиваюсь к безвременью...
Всё, вроде, нормально: где-то недалече - приглушенные голоса людей образованных слышу, беседуют промежду собой, интеллектом блещут. Но напряжение в атмосфере чувствуется, будто изоляторы высоковольтные гудят, в любой момент готовые к пробою электрическому. А я себя одной рукой ощупываю - тело моё при мне... Меч меж рёбер торчит, рукоятью из груди выпирает. Пытаюсь вытащить - не получается, больно. Он теперь - будто часть моего организма, орган некий, жизненно важный. И не понять мне - на каком я свете нахожусь: на этом или на том? Тогда я давай знания свои о мире загробном поднимать. Получается - ни на этом, ни на том. Смерть моя, получается, не состоялась - никакой аналогии с родами человеческими на себе я не ощутил, хоть и меч под ребром. Даже если трубу канализационную за тоннель принять, то где обещанное тело светоносное, в которое душе моей новорожденной войти надлежит дабы обрести там новые немыслимые свободы?.. Где этот свет, немыслимо слепящий - свет в конце тоннеля? Где?! Не было его...
Так что ж получается? Не верна моя теория? Ужас охватывает меня - липкий и пронзительный, как утраченное лезвие меча моего. А рядом звучат совершенно спокойные голоса... До слуха моего баритон приглушенный долетает с ноткой иронической:
- Поговаривают: сам будет... Слышал анекдот, как ему, вместо гимна, чудаки марш похоронный сыграли?
- Ну так это ж по Останкино в "Масках-шоу" было, - другой голос отвечает.
И вдруг... СВЕТ!
Такого света вообразить - никакого воображения не хватит! Сто солнц зажигается одновременно! Тысяча солнц! Миллион! И... дискант дистрофический. Ба! Да это же худрук личной своей персоной! И откуда здесь худрук?!
- Быстренько, быстренько! По местам все! На сцене - только президиум, все лишние свалили быстренько!..
Я голову силюсь поднять - вроде как на сцене нахожусь. Но мне ж не встать - с мечом-то в груди! А я прямо на столе президиума лежу, надо мной уже официальные лица места свои занимают - те самые лица, которые перекуривать в коридор выходили, когда я газетку искал. Вон у одного пиджак порванный - это я концом меча своего зацепил, когда к туалету щемился...
- Внимание сюда. Я сказал, сюда внимание! Вторая камера на зал работает, - носится худрук, руками размахивая. - Вы, министры, местами махнулись: ты - сюда, ты - сюда. И портфелями. И очками. А это что за придурок на столе разлегся! Уберите со стола, уберите придурка.
Тотчас появляются рабочие сцены. Я, леденея нутром, вижу, как они приближаются. Но уносят они не меня, а отрубившегося в обнимку с графином прямо за столом невдалеке - члена президиума. От сердца отлегает.
- Председательствующий! Председательствующий! - кричит худрук. Прямо надо мной встает упитанное официальное лицо. Это худрук к нему обращается: - Слова выучил? Будем репетировать, или сразу снимаем? Тогда поехали. Камера!
Постучав вилкой по графину и дождавшись тишины, этот самый председательствующий объявляет продолжение дебатов (но сказал "ебатов", или я ослышался?), предоставляет слово...
- Слова пердаставляется перзиденту сраны, пердседателю перзидиума...
- Стоп-стоп-стоп! - кричит худрук, - А где обращение к телоблядачам, которые смотрят нас по своим телопрыёбникам? Кто только что говорил, что слова выучил? Так. Поехали сначала. И помните: мы в прямом эфире! Повторяю по слогам: мы-в-пря-мом-э-фи-ре! А ты куда лезешь, перзидент хренов? Сядь и сиди, пока не объявят!.. Сначала поехали. Камера.
Ничего не понимаю. Почему, - думаю, - худрук так нервничает? Ежели ему надо, чтоб оратор слова коверкал, так он и так их коверкает будь здоров! Вместо "пожалуйста" - "Пожарь глиста" сказал. Хотя, при чём тут глисты?.. И вдруг, прежде чем объявленный наконец, "перзидент сраны" начал свою речь, ощущаю в себе вилку в районе голени, а над самым ухом шепоток при этом слышу переговаривающихся между собой членов "перзидиума":
- Конец ему вылепили - одно загляденье, как живой! Ишь, повара постарались, карамелью инкрустировали... аж слюнки текут. Интересно, кто первым позарится?
- Тут хлебальником особо не щелкай! Но, приличия ради, по краям сначала поковырям. Правила хорошего тона, понимашь. А вот с этим сарафаном они перемудрили, олухи царя небесного... Я поначалу думал - кремовый, нет - тряпка... - и тотчас я ощущаю в себе еще две вилки - в плече и в горле.
А из вселенских динамиков уж президентская речь льётся - рваная, эмоциональная, да с фальцетами, да на языке - не понять каком.
Я лежу, терзаемый теперь уже десятками вилок, весь обращенный в слух, боли не чувствую. Лишь когда цепляют столовыми приборами рукоять меча - тупой болью отзывается, но на нетерпеливого сразу все шикают, мол, десерт не трогай! У меня есть все основания предположить, что меня сейчас съедят с потрохами. Но, увлеченный речью президента, я не придаю этому никакого существенного значения.
- Это часа на два, - слышу негромкую реплику над собой.
- А куда нам торопиться? - так же шепотом отвечает другой голос. - Стриптиз всё равно раньше не начнется.
"Значит ещё и стриптиз будет," - умозаключаю я и молю Бога, чтобы сидящие надо мной мордовороты не повыковыривали мне вилками глаза. Потому и сворачиваю голову в сторону - хрен с ним, с ухом: съедят, дармоеды - так у меня ещё одно есть. Сворачиваю голову на зал, да веко чуть приподнимаю, подсматриваю. И тут до меня доходит, что публика в зале, вся, кроме телеоператоров, - картонная, с нарисованными минами солидарности и улыбками горячего одобрения. И уж совсем того не ожидая, обнаружил я зрачком своим, блуждающим одноглазо - себя, где-то ряду на седьмом - бодрого и подтянутого, совершенно уверенного в завтрашнем дне...А кто ж это со мной рядом? - уж никак не любимая: мымра какая-то необхватная, напомаженная, в кучеряшках вся - не знаю я такой, ей-богу не знаю... От возбуждения любопытства даже я-картонный заволновался и внимания подобострастного к речи президентской лишился - на дамочку смотрю недоумевающе.
- Извините, - шепчу, картонный - Вы не моя супруга будете, случайно?
- А то чья ж! - фыркает дамочка, волну по тройному подбородку пуская. И тут только я в ней главбуха узнаю...
Тут даже мне-картонному не по себе становится; думаю: как же барщину отрабатывать, как спать-то с ней - во первых, я картонный; а во-вторых, она вся в складках жировых - черта с два заветную отыщешь!
Президент с речью своей не уймется никак, а я панику несусветную переживаю, про личную жизнь думаю и про бегство из неё. Уже было под сиденье съезжать начал, да тут надежда затеплилась: может не жена она мне вовсе, а как проверишь! Заглядываю в паспорт - жена: на всех страницах - одни её фотографии с высунутыми улюлюкающими языками. И тогда я уже с последней надеждой толкаю локтём жировое отложение и шепчу:
- Молоко закисает в полночь.
- Свинью отправили в Донбасс! - отзывается главбух, разом освобождая меня от непосильного бремени несчастья
- Неправильно, неправильно, - ликую я.
- Извините, может я ослышалась, - оборачивается с предыдущего ряда прическа на тонкой шее (и это была не любимая. Кто? - этим вопросом я мучаюсь и по сей день...) - Это Вы сказали "Молоко закисает в полночь?"
- Я, - признаюсь я.
- Не знаю, зачем, но мне кажется, что я должна Вам сказать какие-то несуразные слова... "Свинья науке не подвластен," по-моему так...
В этот самый момент произошло нечто, заставившее президента перейти на истерический фальцет:
- В чём дело?.. Я ещё не кончил!.. Товарищи! В чём дело?..
- А всё. Плёнка кончилась, - заявляет оператор первой камеры и деловито сворачивает свою лейку. То же самое делают и другие телевизионщики, и уже через секунду один за другим начинают гаснуть прожектора. Свет в конце тоннеля гаснет!!! До интима. Только два прожектора остаются - красный и зелёный.
- Но я ещё не кончил! - чуть не плачет президент и виновато смотрит на худрука. Худрук в полной растерянности, руками машет.
- А... как же стриптиз? - вспоминает председательствующий.
- Стриптиз отснимем, - заверяет его оператор лейки.
И дальше я уже ничего не осознаю, потому как в этот момент кто-то шустрый хватает меня за рукоять меча, выдергивает её, причиняя мне жуткую боль, и бежит прочь. Громыхнув костями, я сваливаюсь со стола, тут же вскакиваю, и устремляюсь в закулисный мрак вслед за мелькнувшим воришкой.
- Отдай! Отдай! Это моё! - кричу и на бегу себя ощупываю: я - скелет в белом сарафане. Такое отчаянье тут меня охватило, что возьми я да и закричи вдруг: - Милиция!
- Сержант Лейбниц! - будто из-под земли вырастает прямо передо мной милиционер. А у меня - холодок по позвоночнику, думаю: ну сейчас опять по почкам бить будут. Потом вспомнил: почек-то нет уже!
- У меня это... меч украли,
- Внимание всем постам ГАИ! - кричит милиционер в рацию, потом смотрит на меня и говорит: - Ну хватит комедию ломать, ну сколько можно?
Смотрю: вроде мент - форма милицейская, всё такое... А вроде и не мент - менты не плачут... А этот - плачет. Весь такой несчастный. Подошел, мне на грудь вешается, навзрыд рыдать начинает.
- Ты меня любишь? - спрашивает.
- Да ты чего? - говорю, - Люблю, конечно! - фуражку с его головы снимаю, волосы глажу кучерявые...
- А если любишь, исполни три моих желания.
- Всё исполню, только желай.
- Хочу тебя, - говорит. - Три раза хочу.
Я в растерянности:
- Да как же?.. - сарафан задираю, показываю: - Нет у меня ничего...
- А говорил: любишь...
- Дык... Люблю... Но не могу... Чисто физически... - и сам плакать начинаю. Плачу, а мента прошу: - Не плачь. Не плачь, пожалуйста... Ты себе другого найдешь...
Мент мне ребро с внутренней стороны гладит, руку дальше просовывает, глаза поднимает, слез полные:
- Вот здесь у тебя сердце было,.. - говорит. - Нет, - говорит, - Мне не надо никого другого. Я тебя одного любила и любить буду. Если только...
- Что? Что если только?
- Если ты не будешь писать...
Я отталкиваю от себя мента:
- Не писать?! Мне - не писать?! А жить как?!
- Ты не понял. Я не против того, чтобы ты писал. Я только сквернословия не терплю в литературных произведениях. А ты ведь упрямый у меня... Ты ведь всё - слово в слово - напишешь, что они тут говорили!
- Напишу, - говорю твердо и решительно.
- А мать? А отец? Как они будут это читать?!
Я молчу Павликом Морозовым. Они сами меня таким воспитали.
- А дети!.. Как ты потом в глаза детям своим посмотришь?! - взывает к моей совести мент, - Как?! Они ведь когда-нибудь обязательно прочитают и узнают, чьей рукой вся эта матерщина была написана! Обязательно узнают!
И тут до меня доходит, что не мент - любимая передо мной.
- Кто, - говорю тогда, - в жизни обыденной хоть единожды слышал от меня слово нецензурное? Нет уж, ты ответь: ты слышала? Молчишь... Потому что - не слышала! И дети - тоже не слышали! Что они обо мне могут подумать!? Что?! Ненормальный у них папка?! Неполноценный?! Кругом - живая человеческая речь, а папка у них слова нормального не знает! Русского языка не знает! Нет уж! Пусть читают!!! Пусть!!! Прочитают и скажут: "А ведь нормальный был у нас папка! Мужик настоящий!" Так-то, моя девочка! И всё на этом! И больше тебе скажу: никакая ты мне не любимая! Потому что пароля не знаешь. Не знаешь пароля? Не знаешь. Вот поэтому и буду я писать то, что слышу и о том, что вижу - живым человеческим языком. А возмутятся этим только Степаны, которые и реплики без мата сказать не могут. Чихать мне на них. Из песни слова не выкинешь. Всё. Разговор окончен. Ищи себе другого. Иди, вон, попкой виляй - стриптиз показывай.
- Ну... если ты так настаиваешь... - вздыхает любимая, - Только позволь, раз уж ты мои желания не выполнил, попросить тебя... Не изменяй мне! Слышишь? Не изменяй!
И мне вдруг так спокойно-спокойно делается. Я себе под сарафан ещё раз заглянул - ничего живого нет - скелет только. Как я ей изменю - при всём желании не смогу. Чисто физически. Потому и спокойно. Любуюсь себе любимой - глазницами чёрными - вон она плывёт, лебедушка, в совершенстве форм своих, милицейские одежды на ходу теряет. Да и не только я один любуюсь. Все ею любуются. Министры слюнками истекают, а она им только по носам щелкает - это как бы танец у неё такой, хореография, значит. И телекамеры на неё смотрят - все до одной... И президент волосы на голове приглаживает... И музыка - очень красивая, Целая симфония.
А меня волна подхватила и понесла куда-то.
| 
