Глава XLVI. ЯБЛОКИ НА СНЕГУ
Я еще на что-то надеялся, ожидая, когда Инну выставят за дверь... Думал о том, как заполучить назад свою одежду... Но с первых же аккордов душераздирающей увертюры к спектаклю под названием "Крах последних надежд на семейное благополучие", я пускаюсь в безоглядный бег - прочь! Мне уже ничего не поправить и ничем никому не помочь...
Я бегу по проезжей части проспекта, освещенного фиолетовыми фонарями, фиолетовыми витринами и желтыми фарами в этот час уже редкого потока машин. Все, кто меня видят - радуются, указуя в мою сторону пальцами, либо делая ручкой у виска. Вот блики проблескового маячка заплясали на оледенелых моих ягодицах. "Свинтят, как пить дать - свинтят!" - мелькает фиолетовая мысль. Но - не винтят, потому как мимо проносится пожарная машина.
В таком виде я не могу встречать любимую, и потому бегу не на вокзал - я бегу домой. Пробегая мимо автобусной остановки слышу:
- Папа, папа! Йог!
- Это не йог. Это придурок, - отвечает папа.
- Сам придурок. Я - автобус, - огрызаюсь я и сворачиваю в подворотню, где тотчас попадаю в объятья хмельного дебила.
- Эй, - кричит дебил, - Деуки! Глянь какого хера споймал!
Под истеричный приступ пьяного веселья мрачной подворотни я всё же вырываюсь из лап произвола и продолжаю свой бег в свете уличных фонарей всё по тому же проспекту. А вот и они, соколики - блюстители порядка. И сразу - по почкам. Без лишних разговоров. Руки заламывают, промеж лопаток - обухом автомата, и в "жигуль" служебный запихивают... А прямо меж мной и "жигулём" - люк канализационный раздолбанный колесами, с крышкой чугунной набекрень. Я и сам того не ожидаю: вместо того, чтоб в машину влететь - под землю ухаю, шкура - в кровь - вдоль всего тела, и напоследок - по горбу кувыркнувшимся люком чугунным получаю.
Наверху разговор:
- Сквозь землю провалился.
- Фантастика какая-то.
- Ну-ка светани фонариком...
- Ага, вижу... Кровищи!..
- Пиздец гаврику.
- Думаешь, убился?
- Думаю - не жилец.
- Доставать надо.
- Сантехники достанут.
- Так и бросим?
- Предлагаешь в говно лезть? Лезь.
- Пальнуть на всякий случай?
- Тебе бы только популять! Крышку задвинь. Поехали. Быстро! Пока никто не видел.
А мне тепло. Здесь бы и жил. Лежу себе среди зловония на стекловате какой-то, про Бога моего думаю... Он там, поди, всю медицину тамошнюю на уши поставил - все условия мне создает для рождения в тот мир, а я тут рогами упираюсь. Но, может, на сей раз у него и получится. Вот сейчас кровушкой истеку и отойду себе плавненько. И мне уже мир тот мерещится - непостижимо светлый, с неведомой мне свободой... И я в нем - Бог для тех, кто здесь. Всесильный и могущественный. Ментов этих лбами стукаю промеж собой, да на своё место в дерьме канализационном укладываю - это чтоб другим ментам неповадно было граждан невинных по почкам лупить. Впрочем, Бог я не злопамятный. Мне б, Богом ставши, свою вину перед людьми искупить... Но я воздам всем, никого не забуду. Инне - плюрализм устрою такой, чтоб потом в каждой молитве повторить просила. Ну а я и буду повторять, чего ж хорошей женщине отказывать... Семью разбитую Валентинову просвещу относительно своей роли в её развале, самому Валентину - резиновую бабу из Америки пришлю... Вот у него встанет в три часа ночи, а она - тут, под рукой. И супруге его спокойней на даче будет. Я и Ленку не забуду, все грехи ей спишу, потому как понимаю: женщина. Я ей фестиваль устрою с эстрадными звездами, пусть оторвется. А Люське - любовь настоящую, и со стихами чтоб. Мамочке (директору филармонии) "Мерс" шестисотый подсуечу, она давно о нём мечтает. Худруку позор какой-нибудь придумаю, но не злой, а чтоб окружающим весело было. Например, по пути в Германию, я ему лошадиную дозу пургена в пиво подсыплю, чтоб он через каждую минуту автобус останавливал и в кусты бегал. А Начальника Культуры Министром сделаю. Президента трогать не буду, не приведи Господь еще волнения народные начнутся - потом не управишься расхлебывать. Политика - это грязное дело, лучше уж на канализационной трубе голым лежать, чем в политику соваться. Вот Геннадию Михайловичу особое внимание уделю - так и быть - свой собственный роман ему продиктую и даже издать помогу небольшим тиражом. А что касается славы прижизненной - нет. Зазнается. Славу - Косте, как рок-музыканту, а как алкоголику - кран ему водопроводный прямо над кроватью, и чтоб водка из него лилась (когда не хочет; а когда хочет - чтоб не лилась). Гоше - то же самое, да еще - пластину стальную под волосяной покров на череп, чтоб бутылки пивные безболезненно бить. И - презерватив ему неснимаемый, чтоб от венерических заболеваний голова не болела. Мальвину в детский садик воспитательницей устрою, Ипполитовича её от дури образумлю, пущай душа в душу живут. Семенычу - костюм справлю. Ленке - фестиваль... это я уже говорил... А вот Людмилу Михайловну сам иметь буду периодически, ангелом с неба спускаясь - уж больно грудь у нее хороша!..
И тут я аж подпрыгиваю, ужаленный болью физической в самое темечко - да как я могу думать так! А Любимая! Разве могу я ей изменить?! Кровь забила в виски, зафонтанировала из ран моих многочисленных - ведь, может быть, сейчас, в это самое время, её поезд проползает последний семафор! Как так могло случиться, что я совсем забыл про неё! Неужели поздно?! Сколько времени я отвалялся здесь, в теплом канализационном раю? Сколько?! - вопрошаю у мрака. Должно быть, немного. Я еще могу успеть! Но я гол. Мне надо сначала попасть домой, а только потом - на вокзал. Так что ж я медлю, теряя драгоценные секунды, они могут решить всё...
Откуда в обескровленном, искалеченном, больном теле прыть? Знаю - последняя. Давно уже исчерпаны все резервы, но ящерицей, хватаясь в канализационных потемках за шаткие металлические скобы, карабкаюсь вверх к мертвящему заморозку земного бытия. Любимая! Я тебя встречу!
Откуда сила сдвинуть люк? - сдвигаю! И тотчас получаю по мордам оплеуху соляно-снеговой жижи от метнувшихся мимо колес, а следом прямо на меня юзом летит нечто бесформенное, на две части распадающееся - одна мимо пролетает (теперь только понимаю, что это мотоцикл), а другая - нос к носу плашмя ко мне причаливает, это, стало быть, мотоциклист. Морда здоровая, об асфальт в кровь истертая, из воротника телогрейки торчит, глаза таращит. Патлами встряхнула и опять таращит.
- Который час? - спрашиваю у морды, ибо только это меня и волнует. А морда - контуженная, только глаза таращит. Цыганская такая морда. Я понимаю, что ответа от неё не дождусь и вываливаюсь всей своей бледно-кровавой наготой из черной дыры наружу - морда по-индюшьи свернулась и снизу на меня уставилась с челюстью отвисшей, А я оборачиваюсь и глазам не верю: мой собственный мотоцикл в двух шагах от меня валяется. Как есть - мой мотоцикл!
Хочу шаг сделать - а цыган уж за ногу держит. Речь у него отняло - сказать что-то силится. А ногу не отпускает.
У меня тоже с речью нелады, кое-как выдавливаю из себя:
- Ты, сука, отпусти, козёл.
И падаю, равновесия не удержав. Вместе, отпихивая и цепляясь один за другого, ползём к мотоциклу. А на тротуаре уже образовалось пара зевак, они комментируют промежду собой наши действия и делают на нас ставки: кто кого - голый, или который в телогрейке? Цыган ногу волочит, встать не может. Травмировал при падении, может даже перелом. Смекнув сие, бью пяткой по его отстающей ноге - звериный рёв оглашает ночь. Воспользовавшись замешательством врага, поднимаюсь сам и пытаюсь поставить мотоцикл на колёса, но цыган умудряется заползти на него, и мне уже такой вес не взять.
- Гнида, - говорю, - свали. Сейчас менты приедут, ни мне ни тебе не обломится. Тебя за угон возьмут, а меня за стриптиз. Чувак, пойми: мне жену надо встретить, я на мотоцикле успею. И потом, это же мой мотоцикл! Мой! А вон и менты, - я указую на торопливые фары заплясавшие в дальней перспективе проспекта.
- Твой? - цыган не верит. - А чего ты голый?
- Мой, мой. Вот, я сам изолентой заматывал и колпачок на свече из жестянки...
Я бросаю панический взгляд на стремительно приближающиеся фары, и отчаянье руководит мной: я бью цыгана кулаком по голове и беру вес, скидывая бугая с мотоцикла наземь, тотчас вскакиваю в седёлку и дергаю ногой заводную педаль - не заводится. А мимо проносятся фары ночного частника, больше на дороге - никого. Только на тротуаре к двум досужим созерцателям прибавился третий. "Я же говорил, что голый победит..." - долетает до слуха обрывок фразы.
Перевожу дух, бормочу заклинание: "Любимая! Я тебя встречу!" и снова дёргаю педаль. С заклинанием - заводится. Но цыган мёртвой хваткой вцепился в дугу, он её так просто не выпустит. Будь что будет - газую и бросаю сцепление. Несколько метров надрыва с балластом, потом полегчало...
Один перекрёсток, другой... Ледок на дороге. Скользко. Поворот... Ещё поворот... Улицы безлюдны, некому на меня голого пялиться. Но это может означать, что уже слишком поздно, что я опоздал встретить любимую. Как жаль... Но верю, что не опоздал.
- Люди-и-и! Сколько времени?!..
Спят люди... А вот и дом, осталось только обогнуть его... Ключи от квартиры с одеждой утрачены - придется дверь высаживать... Бедная моя квартирка... Бедный я - сплошной окоченевший обморок. Как ещё во мне что-то шевелится?
По тротуару еду. Др-др-др - тарахтит мотор на самых малых оборотах. Высовываюсь из-за угла дома - стоп! Задний ход! Назад, назад, за угол скорее. Что это было? Зачем машина ментовская у моего подъезда? Люди какие-то?.. Уж не меня ли они ждут? Конечно меня, кого же еще!
О небо - черная дыра! Помоги! Притяни меня луны стремительным домкратом - куда она подевалась? Мне - на пятый этаж. Я уже не чувствую холода, я - лёд. У меня не разгибаются пальцы, я не могу слезть с мотоцикла, но я почти у цели! Кого мне убить, чтобы раздеть?.. Я снова выглядываю из-за угла - нет, патрульная машина никуда не торопится, менты ждут. Войти в дом со стороны подъезда мне не удастся. Значит - опять по балконам?.. Благо, балкон спальни на обратной стороне дома...
Я грею руки у блока цилиндров. Любимая, я всё равно тебя встречу! Пятый этаж всего - какие пустяки! А менты пускай ждут меня под дверьми.
Кто придумал многоэтажные дома! Не должны люди жить друг над другом. Всякому жилищу человеческому особнячком надлежит обнаруживаться, природой со всех сторон укутанному. Пусть конторы и всякие прочие аттракционы сотнями этажей в небо возносятся, а жилище человеческое... Но довольно рассуждать. На старт, внимание, улыбочку, марш!..
Плиты бетонные да со стальной окантовкой. Кристаллики льда в тело вонзаются, жалят, и чем выше - тем свирепей ветер, но я еще живой, я подтягиваюсь, я ползу... Спасибо армии, которая научила делать подъём-переворотом 18 раз...
Я уже на четвертом... Я стою на перилах четвёртого, держась руками за плиту пятого... Нужно найти в себе силы рывком подтянуться, тут же перехватиться за прут решетки, потом ещё раз подтянуться, ухватиться выше и тогда будет возможно зацепиться ногой... Да, мой дом много удобнее для архитектурного альпинизма, чем Люськин или, скажем, чем дом напротив, где балконные плиты гладкие...
Что-то привлекает моё внимание в доме напротив; я навожу в глазах резкость и отчетливо вижу в одном из окон торшер, прямо подле которого шевелится образование, увенчанное милицейской фуражкой.
Сознание у меня мутится, мироздание приходит во вращение... Я срываюсь, лечу вниз... Моё тело, ударяясь об асфальт, превращается в мешок костей... Груда костей подскакивает в мешке, опускается и замирает... Поземка заносит мешок белым... Я не смог встретить тебя, любимая...
Я всё еще на перилах четвертого, держась руками за плиту пятого... Последнее нечеловеческое усилие...
И я - на своём балконе!
В окне четвертого этажа дома напротив в просвет занавесок очень хорошо виден Бармалей (тот самый здоровенный черный дог!) с нахлобученной на голову фуражкой... - в собачьей позе имеющий в лапах белое... И это белое - Ё-П-Р-С-Т! - Жанна! Извращенка... Хоть бы шторы догадалась задёрнуть. Но зрелище впечатляющее...
Да только некогда мне впечатляться. Мне б - любимую успеть встретить!
Бить стекла - это не дверь высаживать. Я - дома! Я - в своей многострадальной трехкомнатной квартире, обреченной теперь и на вымерзание! Но я - дома! И я знаю одно: мне надо очень торопиться; у меня нет времени ликовать, мне некогда праздновать эйфорию, даже умирать от переохлаждения некогда и выть от боли отходняка. Я боюсь включать свет - у подъезда менты. Выглядываю из комнаты в коридор, долго всматриваюсь в темноту прихожей - нет, входная дверь не взломана, чужих в квартире никого. На ощупь выворачиваю коридорные шкафы в поисках одежды... Нахожу что-то, вроде рубашки. Свет можно включить разве только в туалете, туда и направляюсь рассмотреть тряпицу... Но боже!... Что это?!
Я слышу голоса из прошлого. Голоса моих детей. Нет, эти голоса не из прошлого - они там, у входной двери... Теперь вот - возня ключа в замочной скважине... Я опоздал встретить мою любимую с поезда! Опоздал!..
Я баррикадируюсь разнесенной дверью и дрожащими руками долго пытаюсь запереться в "мире прекрасного" на предательски лязгающую щеколду.
|
