Глава XLV. ПОЛИВКА КАКТУСА
- Эй! А шлем? Ты свой шлем будешь забирать? - кричит Инна мне вослед.
Я машу рукой, не оборачиваясь.
- А где мотоцикл твой? - спохватывается.
Теперь оборачиваюсь и, шагая задом, складываю ладони рупором и кричу:
- Мой мотоцикл угнали!
- Как? - шепотом спрашивает Инна.
- Так. - шепотом отвечаю я.
...Теперь мы шагаем рука об руку в метящейся декорации вечерних огней. Мимо нас летят фары, над нами снуют строчки рекламы, ну и фонари, витрины, окна... Я уже ничего не хочу от Инны, мне бы к встрече с любимой себя хоть немного подготовить, хотя бы побриться да переодеться. У меня еще есть немного времени - попасть домой и оттуда - на вокзал.
- Надо бы в милицию заявить, - всё ещё переживает Инна по поводу мотоцикла.
Я машу рукой, мол, забудь.
- Рано или поздно это должно было случиться. А в милицию заявлять... Это не первый мотоцикл, который у меня угнали...
- Но что-то же делать надо!
- Я бы поесть не отказался да и выпить чего-нибудь. Ты "Кагора" с собой случайно не прихватила? Жаль. А вообще, мне домой надо.
- А как же мотоцикл? Тебе не жалко?!
- На всё воля Божья. Бог знает что творит. Мой мотоцикл теперь в руках того, кому он нужнее.
- О каком Боге ты говоришь? Ты же безбожник лютый!..
- Нет, Инна, нет! Из всех верующих я, может быть, самый верующий, как ты этого не видишь?!..
Мы идем и продолжаем разговор о Боге. То есть, я говорю, как я это дело понимаю... А понимаю я это дело так: Бог - это и не Бог вовсе, а такой коллектив, братство, вернее сказать, общность душ, воплотившихся во плоть на том - высшем уровне. Мой Бог вовсе не равен Богу ближнего моего, ибомой Бог - это всего-навсего общность душмоих родных, близких и тех, кто меня знал, ушедших в мир иной прежде меня - вот они-то и курируют меня на земле - каждый в меру своих интересов и способностей. Я совершенно чётко знаю,что есть в настоящий момент мой Бог. Мой Бог - это: мой убитый подонками в отрочестве младший братишка, моя мама и мой друг... Причем, друг - он в моём Боге больше всего места занимает - он был немного "не от мира сего", но понимал меня, как никто... Вот три кита составляющих моего Бога, а сколько еще бабушек и дедушек, дядь и теть, учителей всяких, просто знакомых, завистников, недругов и даже тех, кому мне довелось только дудеть на похоронах - т.е. инфузорий, медуз, акул, дельфинов и прочей плотвы вмещает в себя мой Бог! Люди вокруг мрут как мухи, впрочем, далеко не всякая душа присовокупляется к Моему Богу - лишь та, которая коснулась меня в земном бытии. И тут надо понимать, что ТАМ Боги живут своей жизнью, что самые серьезные наши жизненные катаклизмы для них - только сиюсекундное переживание, вроде тошноты при беременности. У них свои катаклизмы, своя жизнь. Они могут вздорить промеж собой за "своих земных", могут и отвлекаться на дела куда более важные, в конце концов, мы у них не едины, да и внутри себя Бог не един, он может сам с собой повздорить, как могли бы, к примеру, не найти общего языка на земле моя Мать с моим Другом. Каждый из них тянет одеяло на себя: Мать думает о моем благе в своем представлении, Друг - в своем. А мне из-за этого тут, на земле - хоть разорвись. Мама говорит, что по ночам надо спать и хорошо высыпаться, а Друг заставляет стихи по ночам писать, рифмы диктует... Вот что такое Мой Бог. Он не постоянен и непредсказуем, совершенно неизвестно, что он будет являть собой завтра. Всё зависит от "свежих струй", которые он примет в себя отсель. И такие вот странные дела получаются: чем больше земной человек теряет влюбленных в себя ближних, тем могущественней его Бог и тем лучше этот Бог сечёт, чтоего человечку потребно насущного. А не за горами то время, когда и сам я вольюсь в коллективы, представляющие Богов - моего сына, моей дочери, моей любимой, ежели опережу её, моих друзей - для каждого в разной мере. И для тебя, Инна, если переживешь меня, я буду частью твоего Бога, ибо ты в моем сердце имеешь место. Я тебе тогда всё припомню, сучка ты эдакая!.. Так что Бог в моём понимании - существо конкретное, сложное и неоднозначное. А Библия или там... Коран - это замечательные литературные произведения древности. Это хорошие книжки - так их и надо воспринимать, не делая из них культа. Да мало ли хороших книг! Вон, про "Карлсона" почитать! Мне "Альтист Данилов" нравится, к примеру. Нет, вот, Библия! А почему, собственно, Библия? А потому что религию на Карлсоне не построишь. Религия - это клуб недалёких фанатов замечательных литературных произведений древности. Литературные произведения создавались пытливыми умами своего времени, пытающимися осмыслить мироздание. А клубы фанатов создаются хитрожопыми жрецами, с целью безбедного паразитирования за счет этих самых несчастных фанатов, готовых расшибить в коленопреклонении лбы, но отдать в статью "приход" церковной книги последний свой грош...
Я всё ещё продолжаю эмоционально говорить и вдруг замечаю, что Инны рядом со мной нет. Оборачиваюсь - она отстала шагов на десять. Возвращаюсь:
- Ты чего?
- Ты разумом пытаешься, - говорит, - а к Богу нужно сердцем придти. Вся твоя философия - от лукавого. Или ты хочешь сказать, что Иисуса Христа не было?
Я открываю рот, чтобы сказать, что я ничего не хочу сказать, но Инна приставляет мне палец к губам:
- Тс-с!
И я молчу, не понимая, чего хочет она. Наконец, она поясняет:
- Не говори ничего, довольно уже, - смотрит на меня страдальчески, не выдерживает: - Ну что?! Так и будем стоять?! Делай, ну делай же что-нибудь, раз уж совратил честную девушку с пути истинного. Доводи начатое дело до конца.
- Прямо здесь? - спрашиваю, весьма удивленный таким поворотом, настроенный теперь более на разговорный лад. И вдруг спохватываюсь: - А сколько времени?
- Времени - девятый только.
Я присвистываю и поясняю:
- Мне через три часа жену встречать с поезда. Так что со временем у нас небогато.
- Ты не можешь меня бросить сейчас.
- Может, тогда к тебе?
- У меня - евреи.
Не вести же её в сарай, - мучаюсь, отнюдь уже ничего не желая. К себе домой я, конечно, её не поведу, там дух любимой бдит, а стен мало осталось, причём - одни капитальные, не приведи Господь!.. Да и времени - в обрез. Мне бы теперь с Инкой и расстаться, но как? Сам-то переболел желанием, а её только раскочегарил. Женская природа дольше эти дела переваривает, а мужчине должно быть джентльменом в подобной ситуации - её же школа.
Мы стоим в сумерках на безлюдной улочке, подле угла мрачной пятиэтажки. Моё внимание приковывает к себе номерная табличка дома с названием улицы. В памяти тотчас всплывает еще одна цифра, вроде как номер квартиры... Но чьей?.. Точно! Именно этот адрес вбивал мне в подкорку Валентин - собрат по перу, приглашая как-нибудь наведаться в гости, мол нам есть много о чем поговорить... Не зайти ли, коль уж рядом с оказией случился? Там глядишь - между делом Инку проброшу, а заодно узнаю, как домочадцы коллеги моего да и он сам подарок судьбы в виде Ленки восприняли...
- Пойдем-ка, - говорю своей даме интригующе. - Пойдем-пойдем. Кактус польем...
Но дверь на звонок не открывают.
"Ну, всё правильно, - думаю, - день-то выходной, вероятней всего - опять на даче. Что ж... На нет и суда нет. Жаль, конечно. Валентин бы в два счета мозги Инне запудрил болтовней литературной, она бы и забыла чего хочет. А так, вот, надобно что-то придумывать... Мне б только к поезду не опоздать... В подъезде её сделать, что ли?.."
Я уже прощаюсь с дверью за ручку, но задерживаю ручкопожатие, ибо соблазн поковырять замок ключом от сарая - неодолим. Гоша говорил, что заедало... У меня тоже заедает, но вот я ключиком немного на себя, вверх и в сторону - поворачивается! Ощущая себя подсудимым на следственном эксперименте, ступаю за порог, увлекаю за собой во мрак прихожей Инну.
- А вон и кактус, - указую сквозь приоткрытую кухонную дверь на подоконник, залитый светом уличного фонаря. (Откуда мне было знать, что у Валентина есть кактус?) - Сейчас мы с тобой его быстренько польём... Проходи, не стесняйся, чувствуй себя как дома. А вот свет включать не надо. Ни к чему это. Конспирацию соблюдай. В ванной - включить можешь.
Какие бы то ни было переживания по поводу вторжения в чужие частные владения пресекаю в корне - сколько той жизни осталось! Движимый скорее чувством долга, а так же осознанием ограниченности во времени, воскрешаю в себе желание, пытаюсь подхватить Инну на руки, дабы отволочь куда-нибудь в комнату, но нет, так дело не пойдет, ей по науке подавай. То есть - с чувством, с толком, с расстановкой.
-...Потерпи, родной, одну минутку, - с этими словами Инна выпихивает меня дверью из ванной комнаты.
- Не могу терпеть, - кричу, - Времени нету!
А в ответ - воды шуршанье за дверью, окаймленой узкой полоской света. На ощупь двигаюсь от неё вглубь квартиры. Планировка мне ясна: проходная комната, и - еще одна, к ней примыкающая; должно быть, там - спальня. Так и есть. Вот и кровать - светом всё того же уличного фонаря сквозь тюли освещена. Двуспальная. И черта с два потом её так заправишь!.. А всё равно придется мять...
Я мысленно обращаюсь к Валентину: Прости, коллега, а что делать? Что делать?! - и падаю плашмя на гладь одеяльную. Покачавшись, замираю, прислушиваюсь к жизни дома. Водопроводную систему - слышу - лихорадит. Это, поди, Инна не может догадаться кран чуть привернуть... Спохватываюсь: чего это я прямо в верхней одежде завалился-то, даже ботинки не соизволил в прихожей снять, да и вообще, не раздеться ли - в качестве сюрприза - к приходу вожделенной? Только бы успеть! Успеть бы только!.. Она уже вот-вот.
Успел. Пихнув свои шмотки ногой под шкаф, снова кувыркаюсь на кровать и лежу теперь поверх покрывал совершенно голый. А вожделенная не идет. Да что ж она там свою гигиену всё никак отмыть не может?! Надо бы поторопить...
- Инна! Ты что там так долго? - я подле запертой изнутри двери.
- Секунду, милый, - шум душа тотчас стихает. Вытирается, стало быть, - Одну секундочку, родной!
- А ты кофе с чем любишь? - спрашиваю игристо.
- С мужчиной, - отвечает в тон. - Не с мальчиком, но с мужем.
- Муж, надо полагать, это я. Стало быть, вторая позиция налицо, - рассуждаю, - А насчет кофе - не гарантирую. Пойду пошарю...
Я иду на кухню вынюхивать по шкафчикам желанный аромат.
Есть! - ликую. И турка - вот она, и даже коньячок в холодильнике! - всё как у цивилизованных людей. Чиркаю пъезозажигалкой над газовой конфоркой. И в этот момент до моего слуха доносится лязг замка входной двери, еще секунда - и в коридоре вспыхивает свет. Я слышу рассудительный голос Валентина, продолжающий начатую за дверью фразу:
- ... потому что я не могу позволить себе этого! Это обыватель может просиживать часами у телевизора, быть в курсе всех политических событий и ещё уделять внимание своей жене. А мне приходится еще и делом заниматься, у меня совершенно нет досуга. Если я смотрю в окно, это не значит, что я смотрю в окно, я работаю. Поэтому, Наташа, твои претензии ко мне не принимаются, они не обоснованны... Я ещё договорю, погоди немного, только спущусь за сумками, а то Артемида Павловна замерзнет на улице...
- Да, да, - отзывается супруга Валентина, и я чувствую голой своей задницей, что первым делом она сейчас проследует на кухню. Что будет?! Ай, что будет?!..
Я гол, как сокол. Я пячусь, прячусь за символическую кухонную гардинку, потом, лихорадочно повздорив с неподдающимся шпингалетом, в панике щемлюсь в громыхнувшую балконную дверь...
- Эту сумку - сразу на балкон, - слышу уже по ту сторону балконной двери наставления тещи, обращенные к спустившемуся Валентину, но не вижу никого - они под козырьком подъезда. Второй этаж - слава Богу! А Наташа уже на кухне, на лице её беспокойство по поводу горящей конфорки. Знаю, она меня не может видеть, ибо я в темноте, она - на свету. Милое личико с только-только высохшими руслами слёзных рек. Тяжело ей с писателем приходится... Вот стоит она у конфорки и не видит еще, как дверь ванной комнаты открывается, Инна из-за двери показывается во всей своей первозданности, хоть бы халатик или полотенце какое накинула... Что сейчас будет! Что будет!.. Только бы теща с Валентином в подъезд успели зайти!.. Только бы успели... Нет у меня другого выхода, кроме как - через перила.
Эх! Хоть бы раз - с парашютом попробовать...
Жаль, кактус не политым остался...
|
