Глава XXXVII. МЕРТВЫЕ НЕ ПОТЕЮТ

Что-то не так. Вахтер не отвечает на моё приветствие - да бог с ним, с вахтером. Занят человек своими мыслями, ушел в себя. А все равно - что-то не так...

Я опоздал минут на десять. Ну так что ж теперь... Зато о встрече с Людмилой Михайловной договорился. Следующей будет Ксюха...

Перед дверью, ведущей на сцену, где вовсю уже идет репетиция, я замираю, ошарашенный. До меня доходит: ЧТО не так. Пум-пум-пум... - это моя партия, это мои ноты басовые, душу пробирающие! Как они смеют звучать без меня?!

Разъяренным львом я выпрыгиваю на сцену, и кость застревает "у песни в горле".

- Продолжаем. Не отвлекаемся, - произносит дистрофическим дискантом худрук, и - кости как не бывало.

- Да вы чё тут все? Белены объелись? - я делаю еще прыжок, и тяну на себя свой законный инструмент, пытаясь отобрать его у самозванца, - Отдай, - говорю, - Это моя.

- Твоя в гримерке нетронутая. Это моя личная.

- То есть... Как это твоя личная... - я моментально сопоставляю факты, - Так ты, что ли, муж Людмилы Михайловны?

Тот перестает играть, смотрит на меня озадаченно. Но не успевает раскрыть рта, потому как худрук уже сделал "Стоп-стоп-стоп" и клюёт мужа Людмилы Михайловны в самое темечко - за сбои в звукоизвлечении:

- ...Вы намерены с нами работать? Или просто так сюда пришли? Лясы с прахом посторонних точить...

Меня худрук будто не замечает. И все себя так ведут. Выговорил самозванца - и опять понеслось-поехало. Но я-то ведь не могу смириться с таким положение дел! Какой я, черт побери, прах посторонний!

- Мужик, - говорю я самозванцу, - ты совесть-то имей, да. Отдай гитару и вали откуда пришел.

Тот играет. А во мне фашисты в атаку пошли и набат звучит: "Германия, Германия, Германия..." И я кричу худруку, покрывая лезгинку:

- Хенде хох! Какого хрена?

А Ромик, он ближе ко мне, говорит негромко:

- Ты покойник. Мы тебе уже и отходняк сыграли. Место твоё теперь на кладбище.

- Это я покойник?! Это я покойник?! - тут я их всех расстреливаю из крупнокалиберного пулемета и глумлюсь над братской могилой: - Это вы все покойники! - Но пуще глумлюсь над преемником басовых моих партий: - А ты играй, играй!.. Нет, ты играй!.. А я сегодня вечером твою жену буду фю-фю...

Контрабас опять замолкает на полуноте.

- Нет, ты играй, дружище, играй! А я буду её фю-фю! - и я делаю руками соответствующий жест.

У худрука тем временем словесный понос начинается - плотину прорвало. Но меня этот понос никоим образом не касается; весь на несчастный контрабас льется, и тем досадней. Я нахожусь в самой середине потока и он меня не задевает!. Они мне хотят доказать, что я - покойник! Ха! Да не верю! Не верю! Не убедительно! Я гневным толчком отпихиваю худрука и, прихлопывая по ней, показываю коллективу жопу. Мой слух улавливает короткий Люськин смешок; больше - никто ничего.

- Поехали! - произносит худрук как ни в чем не бывало, и мне остаётся под залихватские такты лишь поправлять штаны.

Отверженный, я уже плетусь прочь со сцены, но вдруг разворачиваюсь, разгоняюсь, и со всего разбегу прописываю на прощанье худруку пинка ногой - тот аж подлетает.

- Привет с того света, дядя!

А музыка звучит, на сей раз не посмев прерваться. Лишь вильнула в разные стороны и - звучит себе... веселая, заводная - плясовая.

А я ушел, гордый.

В коридоре мимо меня проплывает филармоническая администрация во главе с зам. директора Татьяной Петровной - обтекаемой и скользкой.

- Ну не могу же я разорваться, девочки! - верезжит она своему окружению, напрочь игнорируя моё отчетливое "Здрасте."

И поведение вахтера вновь подтверждает факт моего НЕсуществования в природе: выходит, что они все сговорились!?

Да что угодно, но это - удар ниже пояса!

Я вламываюсь в каморку звукоинженера и роняю толчком акустическую колонку. Димыч оглядывается из-за плеча и, не проронив ни слова, снова склоняется над своей дымящейся пайкой.

С проклятиями я выскакиваю из филармонии, но тотчас возвращаюсь, взвинчиваюсь по лестничному маршу на второй этаж и - прямиком в бархатный кабинет директрисы...

Сходу извлекаю из ширинки наиболее весомый аргумент в пользу моего существования и стучу им по столу...

Минута молчания.

- Ой, - наконец говорю я, видя, что мамочка чего-то недопонимает; а случившаяся всеми своими подбородками в её кабинете главбух вот-вот восстановит кислородный обмен и тогда я уже ничего не смогу объяснить. - Я это...

Но поздно. Главбух уже захлопала жабрами и первые отзвуки вулканической деятельности донеслись из её необхватных недр. Еще секунда - и пошла горлом раскаленная лава. До моего разума едва доходит смысл этого стихийного бедствия. Что-то насчет культурного заведения, и моего немедленного расчета. В смысле: за расчетом мне теперь и приходить не следует. И я вкушаю канцелярский аромат её мясистого кукиша в нос!

- Ай-яй-яй-яй-яй-яй-яй-яй-яй! - выходит в конце концов из оцепенения мамочка. И мне становится нестерпимо стыдно перед ней. Потому как я её действительно... любил - едва ли не как собственную мать... и был очень многим ей обязан...

Кто я теперь перед ней! - покаянное ничтожество, дерьмо этакое - правильно главбух главбухает и справедливо на дверь мне указывает. И не смею я возражать праведно возмущенному салу, начинаю пятиться, глаз своих не поднимая...

- Зайдешь ко мне минут через пятнадцать, - говорит мамочка прежде, чем я прикрываю за собой дверь.