Глава XXXV. ГРОХОТ ВО ВСЕЛЕННОЙ
Сколько снов безмятежных я тревожил в ту ночь! Мне открывали двери незнакомые дяди и тети, но лишь в считанных из тёть я узнавал увлечения беспутной молодости. Увы, в настоящей жизни состарившихся моих подруг не было никакого места мне, бритоголовому. Отчаявшись, я залез через окно в женское общежитие, с соответствующей репутацией, но напоролся на истеричку, поднявшую такой шум, что чудом спасся. На улицах я приставал к припозднившимся прохожим, если таковыми были особы женского пола. Я спрашивал у них: могу ли я им быть чем-нибудь полезным? Они же видели во мне не иначе как маньяка-убийцу и спасались от меня если не паническим бегством, то криком о помощи и грубыми матерными высказываниями. Клянусь, я никому не собирался причинить зла. Я готов был платить за интимные услуги - из заварочного чайничка и наличной водкой, слитой из недоупотреблённых емкостей.
Я просто не знал мест дислокации женщин лёгкого поведения, а те немногие ночные заведения, что попадались мне на пути, пугали меня бандитским содержанием. С тем и возвращался я часа в три ночи домой...
На ловца и зверь бежит... Когда осталось за угол свернуть, прямо у телефона-автомата я увидел её - картинку из сказки: совсем юная, снежным вихрем окутанная, она дрожит от холода с телефонной трубкой в руке... снег у неё на волосах в свете фонаря... И пёс при ней грозный, коню подобный - целый дог.
Иду как бы себе мимо, а с псом поравнявшись, опускаюсь вдруг на колени и облизываю нос дога языком.
- Привет, собака, Тебя как зовут? - говорю. Тот и не думает на меня сердиться.
- ...Не придешь? Да? Не придешь? - грозит хозяйка пса телефонному своему собеседнику.
- Не придет, потому что - сволочь, - уверяю я пса. - И это очень скверно. Ты со мной согласен, собака?
- ...Можешь не приходить, - она плачет, - Можешь никогда больше не приходить...
Она еще долго просит своего собеседника не приходить, а я, будто терпеливо жду своей очереди позвонить. Тем временем с догом общаюсь, на коленях стоя: "Бросил он её, да? Ах, какой он редиска!.. Да он подлец! Негодяй..." Но вот хозяйка пса вешает трубку, ах, какая она несчастная!
- Собака, - говорю я, - ты, пока я звонить буду, успокой свою хозяйку, скажи ей, чтоб не плакала. Слезами ведь не поможешь. И ещё скажи, что если она обождёт меня одну секундочку, то я, вероятно, мог бы чем-нибудь её утешить. И согреть, ведь ей, наверно, очень холодно... В общем, - любой каприз!.. Так я звоню, ведь я, как бы, позвонить сюда пришел, - и я занимаю место у автомата; кручу диск да на рычаг нажимаю незаметно. Говорю, обращаясь к гудкам:
- Ждешь?.. Не ждешь? Ну и не жди!.. - и опускаю руки, глубоко несчастный. Теперь и хозяйка пса слышит гудки, к которым я обращался. И она меня понимает. А я снимаю с себя куртку и молча набрасываю ей на плечи...
- ...Изысканных напитков нет. Но согреться вам, Жанночка, просто необходимо. Чтоб не заболеть. Это коктейль водочный, приготовленный по особому рецепту из семи сортов водки. Рекомендую: бодрит и оттягивает, - я наполняю две пиалки пьянящей жидкостью и сам себе диву даюсь: гладко всё, как по сценарию! "Судьба!" - думаю про себя. Моя криминальная внешность Жанну никоим образом не удручает и даже наоборот. Это сугубо потому, что её разбитая любовь - мент. Ей было бы ещё легче, если б выяснилось, что я полноценный бандит-киллер-мокрушник - тем лучше альтернатива! Увы, тут я её разочаровываю. Тёмный элемент ей не страшен - телохранитель при ней. Пса зовут Бармалеем.. Но она же не виновата, что у неё был - мент! Любовь зла...
- Я понимаю, - соглашаюсь с Жанной, - Когда он голый, то какая разница...
Еще наливаю.
- У тебя окна на обе стороны дома? - интересуется Жанна и, получив утвердительный ответ, радуется. Оказывается, из окна спальни я могу видеть окна её квартиры; она живет на четвёртом.
- За это стоит выпить. Будем выставлять цветочные горшки на подоконник, когда станет скучно. Бармалей будет? Ах, он у Вас непьющий...
Жанна - знойная брюнетка с восточными чертами лица и спортивным телосложением. Исповедует религию какого-то японского единоборства, что мне не близко, но я ухитряюсь наугад блеснуть знанием его сути. И тут же расписываюсь в своих симпатиях к Жанне, высказывая мысль, что у меня к ней любовь с первого взгляда. Жанна смотрит на Бармалея. Говорит, что у неё критерий суждения о людях - поведение пса. По этому критерию - я замечательный человек. И вообще - всё очень хорошо. Хорошо, что она пошла звонить, хорошо, что я ей встретился, и что встретился именно в эту ночь - ночь первого снега... Еще хорошо, что я холост, разведен, то есть. Да что говорить, судьба - она и есть судьба. Хорошо, что мы сидим за столом на такой замечательной кухне с такой кривой первозданной стеной... Вот только чемоданчик какой-то Жанне в ногах мешает...
- О, Жанночка! Это не простой чемоданчик! - суечусь я уже под столом, изучая лайкровые ноги своей гостьи.
- Что же это, если не секрет?
- Это надо видеть в действии! Теперь уже слишком поздно. Точнее - рано. Но скоро утро... Ну, то есть, шуму много будет, понимаешь? Я обязательно покажу, но сейчас нельзя...
- Хочу много шуму сейчас.
- Это невозможно, что ты!
- А кто говорил: любой каприз?
- Боже! Весь дом на уши будет поднят! Это перфоратор. Не приходилось слышать про такое чудо? Любой бетон - как масло сверлит! Но он не только сверлит, он сверлит и долбит одновременно, как отбойный молоток... Вообще-то в этом нет ничего особо интересного... Ну ладно. Одну маленькую дырочку. Никто и не опомнится.. Смотри...
Я приставляю бур к стенке, готовлюсь нажать гашетку, но передумываю.
- Нет. Не сейчас. Утром.
- Сейчас, или никогда! - капризничает гостья.
И я сверлю-таки. Но не бетон сверлю, а свою кирпичную стенку, которую всё равно штукатурить, и полагая, что при сверлении кирпича, шуму будет хоть чуточку меньше.
- Тоже мне - шум! - разочаровывается Жанна и трогает перфоратор, - Можно попробую?
Я, протестуя всем своим разумом и недоумевая по поводу её интереса к сверлению в стенах дыр, выпускаю инструмент из рук. И только тогда понимаю, что дело не в дырах, а в затянувшейся увертюре. И охотно принимаю Жаннино заигрывание, по сути - провокацию меня на более активные действия.
- Неправильно держишь, - пристраиваюсь к ней показать позицию, тем самым преодолевая трудный интервал сближения. Теперь, наверно, можно и поцеловать... Но Жанна забавно прикусывает нижнюю губку и нажимает гашетку... Мы буравим еще одну дырочку... Мои руки у ней на груди... Потом ещё одну...
Она уже отпускает гашетку и блаженно жмурит глаза, а я уже покусываю мочку ее уха, принимая от неё перфоратор...
Вот тут всё и происходит...
Катастрофический крен в сторону комнаты в единый миг усугубился. Небольшого вибросотрясения оказалось достаточно, чтобы стена целиком отделилась по всему своему периметру, да так плашмя и поехала, поехала от нас вглубь комнаты, рассыпаясь на составные кирпичи, поднимая вихрастые клубы пыли. Грохота я совсем не слышу, только все вокруг содрогается, и ходуном ходит - сущий эпицентр землетрясения! Я съеживаюсь, готовый к дальнейшему обвалу перекрытий и стен, Жанну под себя запихиваю, чтоб ей по голове бетонной плитой не перепало, а та Бармалея на помощь зовет, будто он чем помочь может... Но стены стоят и перекрытия не осыпаются. Только у меня крыша окончательно едет.
- Мадмуазель, - раскланиваюсь я перед Жанной, обращая сию потрясшую мироздание катастрофу в фарс, - Мои покои! Прошу Вас, пройдёмте...
Заложив правую руку за спину, вытянутой вперед левой веду даму по кирпичным развалам к так называемому дивану, занятому несколькими долетевшими сюда кирпичами.
Она - моя! Ценой стены, но - моя! Жанночка... красивое у тебя имя... Что-то я никак не пойму, как лифчик-то твой расстегивается... Странно, что соседи не сбежались... Ну ладно, помоги сама расстегнуть замки твои японские... Откуда, Жанночка! Откуда опыту взяться! Столько лет утрату жены переживал... А на таком первобытном ландшафте - вообще никогда... Какой презерватив?.. А без презерватива нельзя?.. Да не держу я никаких презервативов! Да я стерильный!.. Ты?.. Это в каком смысле ты не стерильная?... Не шути так больше... Бармалей, уйди отсюда, не подсматривай... Слушай, прогони его. Не могу при свидетелях. Кыш, собака!
- Бармалей, место! - повелевает Жанна, но тот и ухом не ведет, смотрит.
- Откуда ему знать, где его место, - соображаю я и говорю Бармалею: - Иди, скотина! В прихожей половичок - как раз для тебя. А мы пока тут... Ну ты чё, не понял? Ведь привяжу сейчас!
Не понимает!.. Я вынужден отрываться от Жанны, цеплять на ошейник Бармалея поводок и привязывать его этим поводком к рояльной станине:
- Вот тут и отдыхай.
А Жанна уже не моя! Взирает разумным хладом в пространство из отчужденного неглиже и уже не хочет секса никакого - опомнилась, видимо, милиционера своего вспомнила и об нём печалится. "Отстань, - говорит, - а то Бармалея позову!"
- Ну позови, позови, - провоцирую я, одолевая непринципиальное её сопротивление.
- Бармалей! - дурачится Жанна, - Ко мне!
И... новый грохот, жутче прежнего, обрушивается финалом-апофеозом... Даже не грохот, а аккорд, достойный Конца Света. Природа столь драматичной коды до меня доходит не сразу - но лишь когда клубы пыли просветлели...
Чугунная рояльная станина! Кто бы мог подумать! Та самая чугунявая дура, которую "танком не отдерешь"! Которая служила вешалкой, прикрученная здоровенными шурупищами к стене - она наполовину лежит в кухне, повалив перед собой еще одну кухонную стену... Чудом уцелевший Бармалей с дистанции поводка умными глазами осмысливает апокалипсис... В послесловие грохота звучит его неврастенический скулёж...
- Не судьба!.. - вздыхаю я, поворачиваясь к Жанне, снова загрустившей о милиционере. - Видишь, стены как рухают. Стало быть, не судьба...
И звонок в дверь подтверждает это.
|
