Глава XXIII. …А Я НЕ СМОГ
Ко мне в дом на изрядном подпитии вваливается чуть не вся ресторанная братия.
- Праздник должен продолжаться, - настаивает воскресший из мертвых Костя, прямо через порог протягивая мне граненый.
Выпиваю без всяких эмоций. Созерцаю протекание мимо меня гостей в моё жилище. А они все ещё выходят из лифтовой кабинки, досужие прожигатели жизни. Лыбящиеся их хмельные физиономии подразумевают, что я должен быть им рад. Я им не рад. Но вот из лифта показывается Леночка, и я уже арлекински раскланиваюсь и распинаюсь перед ней...
У меня в прихожей вместо вешалки висит на стене чугунная рояльная станина. От самого настоящего концертного рояля, раскуроченного мною лично. С натянутыми струнами. На колки можно вешать верхнюю одежду. Мои гости восхищены. Они - все кто дотянулся до струн - музицируют в меру своих способностей. Способности - не ахти.
- А как эта дура на стене держится? - любопытствует кто-то из гостей.
- Шурупами привинчена, - отвечаю.
- Так она ж тяжеленная! Тонну, поди, весит. Свалится!
- Не свалится, - успокаиваю я. - Тут такие шурупищи - ими рельсы к шпалам привинчивают! Танком не отдерешь!
Большинство из гостей впервые у меня дома. Часть из них увлечена игрой: заходят в кухню, выходят из комнаты и опять заходят в кухню... Они никак не могут смириться с мыслью, что стены между кухней и комнатой может и не быть. На этой почве у многих даже речь отняло, просто ходят кругами и сияют восторгом неописуемым. А те, что у окна, уже соображают на троих, от меня посуду требуют. А откуда в доме моем посуда! Но вспомнил: для разведения красок я пиалками крошечными когда-то разжился в большом количестве, они у меня в туалете хранятся. И вот я в туалете по полочкам шарю, а заодно и тумблером щелкаю и потенциометр специальный до плешки выкручиваю; теперь если кто сядет на герб - так сразу гимн грянет на полную мощность законспирированного пятидесятиваттного динамика. Пусть народ потешится... Пока я туда-сюда, они уж и дверь с петель сняли - в качестве столешины приспособили; диван - напополам разломали, чтобы мест сидячих больше было; потом, мол, соберут. А компания, я смотрю, самая разношерстная собралась, многие и по имени друг друга не знают, но все родные на почве идеи перерастания опохмела в тотальное кирялово. Я Косте на этот счет претензию свою негромко выражаю:
- Какого черта ты их ко мне привёл?
- Пей! Не разговаривай! - в ответ граненым в нос тычет.
Звонок в дверь - еще кого-то нелегкая несет.
Мальвина.
- Ну, проходи, Мальвина. У меня тут, видишь, вакханалия случилась нежданно-негаданно. Мне вообще-то над романом работать надо, а тут эти... припёрлись... А у тебя ко мне что? Любимая-то к маме уехала. С детьми...
Мальвина в курсе. Она мне протягивает банку растворимого кофе. "Писательский," - говорит, а благодарность мою переадресовывает в адрес любимой, мол, сама та никак не успевала, потому Мальвину просила, ибо без кофе - знает - мне писательский труд туго дается. На мои уговоры пройти в комнату - категорический протест, мол, ребенок её у чужих людей брошен, не до того сейчас Мальвине. Но я разгадываю, что ребёнок - не самая главная причина её спешки, а синева под глазом сто крат возвеличивает степень её геройства, заключенного в визите ко мне.
- Пудрила-пудрила и всё без толку, - вздыхает Мальвина, улыбается грустно. - Супруг воспитывает.
- Скотина! - сочувствую жениной подруге.
- Больной, - сокрушается та.
Я тяну Мальвину за руку, уверяя, что больной ничего не узнает. У неё на глазах наворачиваются слёзы. Качая отрицательно головой, она высвобождается, пятится и безропотно отдает себя на съедение изношенным губам неторопливой лифтовой кабинки. Пока лифт урчит электромеханическим пищеварением, я умозрительно пытаюсь изобрести кулачную вендетту больному - при этом самого меня начинает трясти. Трясущийся, я направляюсь к публике, пряча на ходу баночку кофе в мотоциклетный шлем, некогда служивший мне головным убором, а ныне вышедший в сувениры.
А тут - дым коромыслом. Только пиалки мои над головами запрокидываются. Леночка фотографию любимой рассматривает - ту самую, над которой слезился я перед их приходом.
- Жена? - спрашивает, будто и не видела её вчера в ресторане.
- Жена, - вздыхаю, и чувствую себя виновато с обеих сторон - и перед женой (она ведь не для того уехала, чтобы я гостей тут принимал), и перед Леночкой (что - женат).
- А это детки? - в её руках другая фотография. - Сколько сыночку годиков? А в каком классе дочка учится?
- В пятом "Г", - отвечаю.
- В пятом "А", - поправляет сама же Леночка, пододвигая ко мне валяющийся тут же дочкин дневник, - Если верить тому, что здесь написано.
Я застываю взглядом на обложке дневника. Кругленьким почерком там аккуратно выведено: "...ученицы 5"А" класса..." Может, это не дочкин дневник, - листаю... "Тов. родители, почему не были на род. собрании?"... Нет - дочкин!
- Хм, - говорю я, озадаченный. Потом хватаюсь руками за голову и начинаю переживать осмысление случившегося, привлекая к себе всеобщее внимание. Гости требуют от меня комментариев и я, разумеется, посвящаю их в сию занимательную историю - о посещении мною родительского собрания, как теперь выясняется, чужого класса! Не умалчиваю я и о том, как предлагал сидящей со мной дамочке... - здесь у меня никаких комплексов не возникает и я под всеобщее веселье произношу это слово. После чего оказываюсь схвачен под локти сразу двумя девицами, в том числе и Леночкой, которые сегодня вечером са-а-авершенно своба-а-адны, но, если я буду пра-а-ативным, то согласны хоть прямо сейчас. И тотчас руки обоих девиц принимаются вздорить за право расстёгивания моей ширинки. Спасает положение Геннадий Михайлович, который спрашивает у меня:
- Ну так и что эта дамочка?
- Вот! - указую я перстом в потолок, откидываю от себя девиц и целую лысину Геннадия Михалыча, - Вот! - ещё раз целую, - ...Не поверишь! Эта дамочка... Она сначала, конечно, опешила. А потом вдруг вся расцвела - такой дебильной улыбкой своей непорочности! Она была согласная! Но это не самое главное. Самое главное, - я потрясаю дневником, - что моя дочка учится в пятом "А" классе! Вы понимаете, господа! В пятом "А"! А я был на родительском собрании пятого "Г"!..
Мой рассказ венчает гимн Советского Союза. Костя старательно примеряется руками к тактам гимна и задается вопросом:
- Это медленный танец, или быстрый?
Гости пробуют и так и эдак, но к консенсусу не приходят. А скоро в комнате появляется вполне удовлетворенный Гоша, мой бывший коллега по КБ, в душе музыкант, экстрасенс и алкоголик:
- Бодрит и оттягивает, - комментирует он свое появление. - Кто еще не посетил "В мире прекрасного" - э... рекомендую!
Под заключительный аккорд все, как один, движутся в сторону туалета - осмотреть отрекламированную Гошей достопримечательность. Я и сам не остаюсь в стороне - пристраиваюсь в кильватер Леночке, ухватываясь рукой за её телосложение. В следующую минуту мною руководит полное безрассудство: я завлекаю Леночку в соседнюю с туалетной дверь - в ванную комнату и запираюсь там с ней... Наши губы в одно мгновение совокупляются взасос, а мои руки ищут дефект ребра, обнаруженный мною когда-то давным-давно в колхозе...
- О-у!... - переводит дыхание Леночка.
- У! - настаиваю я и высасываю из неё язык.
- Ах, мужчина, я вас боюсь, - и она делает то же самое...
Поплыло всё - поехало.
Да, да, Леночка. Я, конечно, сошел с ума. Я должен был сойти с ума. Чтобы не свихнуться. Да, я изменяю жене. Постоянно. Люблю. Да не тебя, глупая женщина - это дело я люблю. Секс. Но ведь и ты замужем. Ах, он у тебя на Кипре... Бизнесмен. Это тоже хорошее дело. Не о том мы, Леночка, не о том. Кто мне изменяет? Нет, жена мне не изменяет. Конечно, уверен. А ты по себе не суди... Откуда мне знать, где она - эта самая кость... Сломалась. Нет кости.
Гимн за стенкой.
- Именем революции встать! - смеется Леночка, целясь пальчиком в несостоявшееся моё достоинство.
Я переживаю оглушительный позор.
- Это всё водка, - оправдываюсь.
- Ой, ну только не надо вот этого, а?
- Я вчера литра два выкушал! Это всё из-за неё - из-за водки! Со мной такого... никогда... В первый раз это...
- Ладно, - Леночка щелкает меня пальцем по носу, - Я дам тебе ещё шанс реабилитироваться.
| 
