ТАНЬКА

Неожиданно вечером позвонила Танька. Я сидел в кресле у телевизора и пил пиво, вдруг звонок, междугородний.

- Жень, здравствуй! Это Таня из Витебска.

- Танечка, милая, как я рад, Танечка!

Танька - лучшая подруга моей жены (если, конечно, у женщин таковые бывают). Они дружат ещё со школы, позднее вместе учились в институте. Танька была свидетельницей на нашей свадьбе, а моя жена свидетельницей на ее свадьбе. Позднее я познакомился и подружился и с Танькиным мужем Высоцким. Не с тем Высоцким, который Владимир Семёнович, а с другим, её Высоцким - Игорем.

- Женя, я завтра приезжаю в командировку, к Вам, в Питер, у меня только один день. Ты не мог бы меня встретить?

Я очень люблю Таньку. Хорошенькая, с ладной фигуркой, выразительными глазами и добрым мягким характером, она обладает ещё какой-то неуловимой женственностью, ради которой мужчины готовы на подвиги и безрассудства.

- Конечно! Ты ещё спрашиваешь! Завтра я весь в твоем распоряжении!

Это становилось традицией. Питерские командировки у Таньки случались примерно раз в год. Как правило, она приезжала вместе со своей неизменной спутницей-сотрудницей Леной - получать какую-то кальку для своего КБ, чтобы везти эту кальку на поезде в Витебск. И у меня по этому поводу складывается впечатление, что у них там, в этом витебском КБ, нет ни одного мужика, раз уж девчонкам доверяют столь ответственную работу по перемещению грузов в пространстве... Мы сговорились, что я буду ждать их завтра в одиннадцать, на проходной бумажной фабрики.

На следующий день, ровно в одиннадцать, я стоял на этой проходной. Одетый в костюм и белый плащ, я, чтобы произвести впечатление, нацепил себе на нос очки, которыми обычно пользуюсь только для чтения. Прошло уже минут двадцать. Я курил сигарету за сигаретой и страшно нервничал. "Девчонки ведь не знают города, они могут заблудиться."

Вдруг кто-то сзади прикрыл мои глаза ладонями:

- Ой, очки! Женька, ты ведь никогда не носил очки! Здравствуй.

- Ну наконец-то. Ничего не случилось?

Мы расцеловались. Я поздоровался с Леной.

- Мы немного заблудились. Но кроме этого, у нас ещё одна проблема. Шофёр, с которым мы договорились довезти бумагу до вокзала, не местный, тоже командировочный, дороги до вокзала не знает. А машина у него - двухместный каблучок. Поэтому мы решили, что ты поедешь вместе с ним и будешь показывать ему дорогу, а мы доберёмся до вокзала общественным транспортом. Ты ведь знаешь дорогу?

Самое смешное, что я знал, как доехать до вокзала только на метро. Пока шофёр узнавал дорогу у других водил, я загрузил в "каблук" бумагу - то была скатка из рулонов, килограмм так на сорок, плюс ещё одна упаковка, раза в три больше, затиснутая в безразмерную сумку на колёсиках "мечта оккупанта".

Изрядно поплутав, мы таки подъехали к Витебскому вокзалу. "Тут знак, - сказал шофёр, - Ближе не могу." Я прикинул расстояние - через дорогу, потом метров сорок до ларьков, и по лестнице в три пролёта - на перрон. Ничего, справлюсь.

Каблук уехал, а я перенёс скатку через дорогу и оставил у ларька. Потом вернулся за сумкой. Попробовал было везти её на колёсиках. Кррррак! - отвалились колёса. Волоком дотянув сумку до ларьков, отдышался и вытер пот. Полы моего белого плаща покрылись грязно-серыми пятнами. Я взял скатку и понёс её к лестнице. Когда я возвращался за сумкой, по трансляции раздалось: "Граждане пассажиры! Во избежание несчастных случаев, администрация вокзала просит вас быть осторожными с оставленными без присмотра вещами. Если вы заметили подозрительные сумки или коробки, сообщите об этом милиционеру."

Я подошел к ларьку. Продавщица ларька тихо блажила, глядя на мою сумку. Возле сумки стоял милиционер.

- Ваша сумка?

- Моя.

- Что в ней?

- Бумага.

- Проверим... Гм, действительно.

Милиционер ушел, а продавщица забормотала что-то про хреновых коммерсантов, вывезших из Питера всю бумагу до последнего листочка. Я взялся за ручки и попытался поднять сумку. "Крррак!" - отлетела половина ручки. Я так обозлился, что допёр эту чёртову сумку до лестницы без остановок. Отдышался. Теперь ещё три пролёта и - перрон.

Подняв скатку наверх, я спустился за злополучной сумкой. На втором пролёте я услышал: "Крррак" - это отлетела другая ручка. Я громко выматерился. Прохожие оглянулись. И тут ко мне подскочил какой-то бойкий бомжик: "Щас, братан, щас," - закричал он, рванул за оставшиеся полручки и оторвал их.

- Ну, бля, что ж делать-то?

Я пожал плечами. "Что делать?.. - Тянуть!"

Обхватив сумку с двух сторон руками на манер шведской тройки, мы вытащили её на перрон. "К-кррррак" - у сумки отвалилось дно. Мы с бомжом крепко проматерились.

- Ну, а теперь как?

- А теперь мы берём по несколько рулонов на плечо и в три-четыре захода складываем вон там, на парапете у платформы.

Управившись с бумагой, мы отдышались.

- Есть сигарета? - спросил я.

- Только такие, - бомж выудил из кармана мятую пачку "Примы". Закурили. Горький дешевый табак попадал в рот вместе с дымом и жёг язык. По спине под рубашкой текли струйки пота.

- Зря ты, братан, старался, - сказал я. - Отблагодарить мне тебя нечем, в кармане только три "тонны".

- Да чё! Ты чё! Обидеть меня хочешь?! - взвился бомж, - Да я ж за так! Я ж вижу: мужик настоящий парится, помощи ни у кого не просит. Да ты ж мужик настоящий! Да мне ж не надо!..

- Тебя как зовут-то?

- Толян.

- Женя.

- Обои, что ли, - деловито спросил Толян, указывая на рулоны.

- Да нет. Бумага.

- А на хрена тебе столько бумаги?

- Это не мне. Я только своих женщин провожаю.

- Ну и где твои женщины?

А и правда, где? Пора бы им появиться. Я начал беспокоиться.

- Вот что, Толян. Ты тут покарауль, а я пойду дам объявление по трансляции.

В окошке радиоузла сидела оплывшая дамочка.

- Мне надо дать объявление.

- Три пятьсот.

- Послушайте, я такой же железнодорожник, как и Вы. Вот удостоверение.

- Три пятьсот.

"Сука", - обругал я её про себя. Денег у меня было всего три тысячи. Я вернулся к бомжу.

- Дал объяву? - спросил тот.

- Блин, денег не хватило. Пятьсот рублей. Сказать смешно.

- Так я дам! - как-то обрадованно вскинулся Толян. Ему, наверно, было в кайф дать денег парню в белом плаще и хорошем костюме. Я опять рванулся к окошку радиоузла.

"Высоцкая Татьяна из Витебска, Вас ожидают у пятой платформы. Повторяю. Высоцкая Татьяна..."

Через всю платформу ко мне бежали Танька и Лена.

- Они? - спросил Толян.

- Они.

- На-а-аши!

- Ой, ты так быстро?! Мы еле успели. Ой, а что с сумкой?... - Танька медленно подняла останки сумки с асфальта и передала Лене.

- Что же делать?

- Да вы не волнуйтесь, девушки. Мы с Женькой вашу бумагу прямо в вагон вам занесём, - выступил Толян.

- Да, спасибо, конечно... Но сумка... - на Лене лица нет.

Тут выясняется, что эту злосчастную сумку она одолжила у своей знакомой, и что на их белорусские "зайцы" такая сумка стоит чуть ли не треть её зарплаты. Девчонки совсем скисли. Скис и Толян.

Я уже говорил, что рядом с Танькой мужчин тянет на подвиги и безрассудства.

- Сколько ещё до поезда? - спросил я.

- Час.

- Успеем! - я схватил Таньку за руку и потащил в сторону выхода. Лена с Толяном недоумённо переглянулись. - Сейчас я сниму денег со счёта в банке, и мы купим тебе новую сумку.

- Зачем? Ты что? - для проформы ломалась Танька, не отставая от меня ни на шаг.

Мы управились за полчаса. Две остановки на метро - и мы в банке, куда переводят мою зарплату. Тут же у банка в ларьке купили точно такую же сумку, а ещё - фисташек и джина с тоником.

- Ну, как вы живете-то? - спросил я Таньку в вагоне метро.

- Ну как... Игорешка заканчивает книгу, он опять без работы. Я всё там же, в КБ.

- Тяжело?

- Тяжело. Но я не ропщу. Он ведь Художник!

Боже мой! Как сказано! Как я позавидовал в этот момент Высоцкому! Моя Наташа, к сожалению, никому никогда про меня не скажет: "Он ведь художник!" Поэтому я никогда и не стану художником.

На перроне Толян сидел на парапете и со счастливым видом пил пиво. Он что-то увлеченно рассказывал Лене. Та скучала, но слушала из вежливости. Нужно было видеть выражение ее лица, когда она увидела нас. То есть - свою новую сумку. За это можно все отдать.

Объявили посадку. Мы с Толяном затащили в вагон злосчастную кальку. Толян галантно раскланялся перед Леной, а мы с Танькой прощались на перроне.

- Не грусти, - сказала Таня и поцеловала меня в щёку. - Приезжай к нам в Витебск. Мы очень ждём тебя с Игорёшкой. - она достала платок и стёрла помаду у меня со щеки. Я обнял её. Отпустив, проводил до двери вагона. Поезд тронулся. Мы стояли и махали друг другу руками. Мне было приятно и грустно.

- Ну что, Толян. Пойдём пиво пить, - предложил я.

Толян замялся:

- Жень, отстегни мне тридцатничек.

Я был в таком настроении, что отстегнул бы и полтинничек.

Мы вошли с Толяном в фирменный павильон и уставились на батареи пивных бутылок. Продавщица уставилась на нас. Видимо, мой плащ и Толянова старая дерматиновая куртка сильно контрастировали. Я вытащил лопатник:

- Ну, Толян, какое ты пиво пьешь?

Толян долго морщился, мучаясь в выборе, наконец, как-то отчаянно выпалил:

- "Холстэн", тёмное!

- Девушка, два "холстэна" и два "кэмэла", пожалуйста.

Потом мы сидели на скамейке, на опустевшем перроне, пили пиво, курили и смотрели на голые рельсы. Здесь ещё недавно стоял Танькин поезд.

- А какая из них твоя жена? - вдруг спросил Толян.

- Никакая.

- Ну. Не хочешь, не отвечай. Вопросов нет.

- А с чего ты решил?

- Понимаешь, они на тебя так смотрели... Ну... видно, они тебя любят.

- К сожалению, не меня.

Я опять посмотрел на голые рельсы, потом, глубоко затянувшись, щелчком отбросил в сторону бычок. Толян задумался:

- Я в любви толк знаю. Я недавно третью жену похоронил.

"Дурак ты, Толян", - подумал я про себя.

17.04.97
Петропавловск